Академик Виктор Полтерович: «Россия нуждается в системе интерактивного управления ростом»Один из самых ярких представителей российской экономической школы делится с читателями «Venture Business News» своим видением проблем развития России и отечественного научно-технологического сообщества.
Полтерович Виктор Меерович Кандидат физико-математических наук, доктор экономических наук, академик РАН. Действительный член (Fellow) Эконометрического общества; член Европейской Академии. Лауреат премий им. Н.Д. Кондратьева и им. Л.В. Канторовича Президиума РАН. Заведующий Лабораторией математической экономики ЦЭМИ РАН. Заместитель директора Московской школы экономики МГУ им. М. В. Ломоносова. Один из основателей Российской экономической школы, почетный профессор РЭШ. Президент Новой экономической ассоциации (НЭА), главный редактор «Журнала НЭА», член редколлегий ряда российских и международных журналов. Входит в состав Комитета по политике развития при Экономическом и социальном совете Организации объединенных наций. Член Совета Международной экономической ассоциации (International Economic Association). Научные интересы: теория реформ, институциональная динамика, теория экономического развития. Автор более 250 научных публикаций.
— Какова роль учёного в строительстве инновационной экономики России? — Чем более развита страна в технологическом и культурном отношениях, тем значительнее в ней роль ученых. США имеют возможность привлекать лучших исследователей со всей планеты и благодаря их открытиям поддерживать лидерство в технологиях и благосостоянии. Шансы бедной страны на успех в научном и технологическом соревновании с Западом минимальны из-за недостатка средств, вследствие невозможности использовать новейшие достижения в отсталой технологической среде, а также по причине эмиграции лучших мозгов. И уровень исследований, и статус ученого растут, если стране удается сократить отставание.
Ситуация с наукой в России уникальна и, я бы сказал, драматична. В 1990-ые годы уровень нашей математики, теоретической физики, многих других естественных наук был несоразмерно высок по сравнению с нашим уровнем благосостояния и технологического развития. Причина аномалии состояла в том, что в течение многих лет советское государство стремилось к наращиванию военной мощи и расширению космических исследований, где исследователи играли решающую роль. Эмиграция блокировалась железным занавесом, а возможный отток в производство предотвращали сравнительно высокие зарплаты и престиж ученого. Нужно было глубокое понимание ситуации, чтобы после открытия границ и появления частного сектора поддерживать достигнутый уровень науки. В рамках господствовавшей тогда ультралиберальной идеологии это было невозможно. Брошенные государством и невостребованные рынком математики, физики, талантливые инженеры уходили в бизнес, уезжали из страны. За ними устремились их потенциальные ученики, процесс воспроизводства исследователей практически остановился. Через пятнадцать лет государство очнулось и, выдвинув лозунг «Даешь инновации!», обратилось к тем ученым, которые несмотря ни на что остались в России. Но обнаружилось препятствие: российский бизнес заимствует западные технологии и не хочет внедрять самые передовые, а потому рискованные идеи. Появились голоса требующие «принуждения бизнеса к инновациям».
Не следует думать, что ставя перед собой более сложную задачу, мы тем самым решим относительно простую. Стратегия немедленного инновационного роста принципиально отличается от стратегии, основанной на заимствованиях. Сделав ставку на создание «принципиально нового», мы должны рассчитывать на инновационную активность малых предприятий, на развитый рынок ценных бумаг, обеспечивающий эффективную работу венчурных фондов, на цепочку институтов развития, поддерживающих процесс преобразования фундаментальных идей в коммерческие продукты. Но ничего этого у нас нет, и самое главное — новейшие технологии не встраиваются в систему технологически отсталых производств. Отсюда и отсутствие спроса на инновации. Идея принуждения бизнеса к инновациям — это рецидив советского мышления. Есть общий принцип эффективной политики: улавливать и поддерживать позитивные тенденции, проявляющиеся в практике хозяйствования. А идти против рынка — еще хуже, чем спорить с начальством.
Нужно, однако, отметить, что идея постепенного, а не шокового перехода на инновационный путь завоевывает все больше сторонников. В частности, она нашла отражение в программе Минэкономразвития «Инновационная Россия -2020».
— Если мы не можем использовать подлинные инновации, зачем тогда нужна фундаментальная наука? — Во-первых, задача догоняющего развития сложна. Нам нужно не просто заимствовать что-нибудь более эффективное, необходимо выстраивать цепочки технологий - траекторию, предусматривающую усовершенствование заимствований и постепенное наращивание инновационной компоненты. В этом случае за 15-20 лет мы сможем войти в пул развитых стран, а лет через 30 — вплотную приблизиться к передовой технологической границе. Гораздо больше шансов решить эту задачу у страны, имеющей мощную науку. Во-вторых, ученые, как правило, совмещают исследовательскую деятельность с педагогической. А высокий уровень образования ценен сам по себе и необходим при любой стратегии роста. В-третьих, создание «принципиально нового» остается важной задачей и на этапе догоняющего развития. Сегодня наши ученые вынуждены продавать свои разработки за рубеж уже на ранних стадиях. При этом значительная часть потенциального эффекта теряется. Тем не менее, эта деятельность может приносить прибыль. Попытки внедрить инновации в отечественное производство стимулируют формирование соответствующей инфраструктуры и будут все более успешны, постепенно вытесняя имитационную деятельность. И, наконец, в-четвертых. Представим себе на минуту, что фундаментальная наука совершенно не востребована на этапе имитационного развития и, тем не менее, мы вышли на уровень, когда дальнейшее движение без инноваций уже невозможно. Если к этому моменту мы не сохранили своих научных школ, то для их создания потребуется несколько десятилетий. Фундаментальная наука – богатство, которое следует копить, а не разрушать.
— Достаточно ли сегодня государство прислушивается к голосу учёных? — Трудно ответить на этот вопрос, поскольку не ясно, как принимаются правительственные решения. Совсем недавно социальный налог был повышен с 26 до 34%, а сейчас снова снижен. Это неединичный пример: у нас практически все институциональные реформы терпят неудачу. Вспомним внедрение ГКО и дефолт 1998 г., приватизационные аукционы, надолго сделавшие крупную частную собственность нелегитимной в массовом сознании, приключения пенсионной реформы. Схожая ситуация имеет место в подавляющем большинстве развивающихся стран. Причиной тому - иллюзия, что парламентарии или чиновники лучше других знают, как проводить реформы.
Чтобы минимизировать вероятность дорогостоящих ошибок, нужно радикально усовершенствовать законодательство о реформах. Менять институты можно лишь в том случае, если имеется проект, выполненный в соответствии с определенным регламентом. Он должен содержать анализ опыта других, притом не только передовых стран, включать сопоставление издержек и выгод от реформы. Проект должен иметь авторов и перед голосованием в парламенте подвергнуться всесторонней экспертной оценке. Я изложил эту идею более подробно в книге «Элементы теории реформ».
Если бы важнейшие решения принимались на основе широкого обсуждения хорошо проработанных авторских проектов, которые можно было прочесть и оценить, то вклад экспертов был бы ясно виден, а ответственность тех, кто предлагает преобразования, была бы гораздо больше.
Стоит подчеркнуть, что стремление побороть коррупцию любой ценой
может иметь печальные последствия для роста
— Чтобы приблизиться к тому уровню, которого достигли успешно развивающиеся страны, чему и у кого стоит поучиться? С каких стран брать пример? — В мире подавляющее большинство стран являются развивающимися. Развитых около полусотни, развивающихся примерно втрое больше. Все развивающиеся страны хотят стать развитыми, а удаётся это немногим. В послевоенный период около десятка стран продемонстрировали успешное догоняющее развитие. Это восточно-азиатские «тигры»: Япония, Южная Корея, Тайвань, Гонконг, Сингапур, — которым удалось решить эту задачу примерно за 20 лет. Полезен опыт некогда отсталых стран Западной Европы, таких как Португалия, Испания, Греция, Финляндия. Быстрый подъём продемонстрировала Ирландия, а в последнее десятилетие - Чехия, Словакия и самая успешная из бывших социалистических стран Словения.
— Как бы Вы оценили потенциал российской науки на фоне мировых достижений и перспектив? — Ситуация в российской математике и естественных науках сильно отличается от того, что происходит с общественными науками. Точные науки переживают период трудностей, вызванных отъездом многих талантливых исследователей на Запад. Почти в каждом американском университете можно встретить математиков, получивших образование в России, либо учеников бывших советских ученых. Это большая когорта, «выпадение» которой не могло не сказаться на российской науке. Тем не менее, уровень российской математики и теоретической физики по мировым стандартам высок.
Этого нельзя сказать про общественные науки, которые находились под идеологическим прессом. Освобождение от него дало возможность позитивного развития, мы постепенно догоняем Запад, включаемся в мировой поток исследований. Это трудный процесс. Я думаю, что мы добьемся успеха, но скорость освоения западных достижений и формирования собственных школ будет зависеть от государственной политики, которая оставляет желать лучшего. Здесь возникают тонкие проблемы. Приведу пример. У нас намечается тенденция к оценке достижений ученого по числу его публикаций в топ-журналах. Таковыми сейчас являются журналы, издаваемые на Западе. Но если наши ведущие исследователи будут публиковаться только в них, то ни один российский журнал не получит шансов на лидирующие позиции.
— На какие направления, на Ваш взгляд, необходимо обратить наибольшее внимание в силу их перспективности? — Вероятно, что в ближайшие десять лет произойдет радикальное изменение технологий в передовых странах. Есть такое понятие «технология широкого применения» (ТШП). Это технология, которая позволяет увеличить производительность труда в широком множестве технологических процессов. Примерами являются IT-технологии, в частности, компьютеры и Интернет. По мнению некоторых учёных, их потенциал постепенно исчерпывается, и в скором времени им на смену должны придти другие ТШП. На эту роль претендуют био- и нанотехнологии. От последних ждут особенно серьёзных прорывов. В их разработку вложены большие деньги и в Америке, и в ЕС, и в Китае. Если в результате мы получим компьютеры малых размеров с высоким быстродействием, это откроет дорогу для радикальных усовершенствований процессов проектирования и управления во всех отраслях народного хозяйства. России вряд ли удастся встать во главе этого процесса, но мы должны быть готовы интегрироваться в него.
Что касается общественных наук, думаю, их роль будет увеличиваться. Развитие, скорей всего, пойдёт по пути синтеза различных общественных дисциплин и формирования общего социального анализа. В недавних работах я попытался показать, что такой синтез необходим и уже осуществляется. Экономика среди наук об обществе идёт в определенном смысле впереди: она в большей мере использует методы количественного анализа. В ней раньше, чем в других общественных дисциплинах, проявились трудности, связанные с односторонним рассмотрением общественных процессов. Экономисты ощущают возрастающую потребность привлекать факты и методы других наук: социологии, политологии, демографии, психологии, права. На стыках разных дисциплин возникли такие направления как «Новая политическая экономия», «Экономика и право», «Экономическая социология».
До сих пор методы изолированных общественных дисциплин не позволяют прогнозировать многие серьёзные изменения. Социологи и политологи не спрогнозировали распад СССР, не предвидели недавнюю эскалацию конфликта между европейской цивилизацией и мусульманским сообществом. Экономисты не предсказали кризис 2007 г. Мне кажется, в результате синтеза наук об обществе мы получим более объёмную и точную картину общественных процессов.
— Наша страна нуждается в форсированных темпах модернизации или нужно в первую очередь заботиться о росте благосостояния? — Россияне остро неудовлетворенны тем, что живут хуже населения развитых стран, так что потребность в ускоренном развитии бесспорно существует. Однако выбор между долгосрочными вложениями и немедленным увеличением благосостояния очень непрост. Для успеха любой масштабной реформы необходимо сформировать позитивные институциональные ожидания: люди должны верить, что реформа пойдет им во благо. Для этого нужно, чтобы благосостояние на самом деле увеличивалось. С другой стороны, чрезмерно быстрый рост зарплат и государственных расходов – верный путь к кризису.
— Хватит ли нашего потенциала для выполнения поставленных целей? — Мировой опыт говорит о том, что вероятность успеха невелика. Однако, если мы поймём, какова должна быть рациональная стратегия развития и добьёмся объединения усилий всех общественных групп, у нас появится шанс.
— Расскажите о Вашем предложении создать систему интерактивного управления ростом — СИУР. — Система включает три компонента: национальную инновационную систему, согласование различных типов экономической политики и интерактивное планирование. Задача СИУР на начальном этапе — обеспечить рост на основе эффективного освоения технологических и организационных достижений Запада при условии постепенного перехода на инновационный путь развития.
Стандартное возражение против этой идеи состоит в том, что при отсутствии демократии и при высокой коррупции быстрый рост невозможен. На первый взгляд, аргумент бесспорен. Но исторические примеры показывают, что высокий уровень демократии и низкий уровень коррупции не являются ни необходимыми, ни достаточными условиями быстрого развития. Например, после Второй Мировой войны демократическая Индия немного опережала авторитарный Китай по ВНП на душу населения, а сейчас вдвое отстаёт от Китая. Южная Корея и Тайвань продемонстрировали экономическое чудо, решив задачу догоняющего развития за 20 лет. В начале этого спурта обе страны были весьма коррумпированы, да и правящие партии там не менялись десятилетиями. В Чили демократия — на европейском уровне, а коррупция меньше, чем в США, но по душевому ВНП эта страна отстаёт от России. Да и уровень неравенства в Чили гораздо выше российского.
— Как это возможно - принимать и реализовывать эффективные решения при высокой коррупции? — Могу предложить гипотезу, объясняющую, почему при определенных условиях коррупция не только совместима с ростом, но может даже содействовать принятию эффективных решений. Такое вряд ли возможно, если коррупция вообще не наказуема. Но представим себе систему, в которой существует некоторый уровень общественного и правового контроля и силовые структуры «копят» компромат на коррупционеров. В ней коррумпированный чиновник должен стремиться к высокому уровню эффективности своей работы: пока он успешен, ему прощают грехи, а в противном случае могут не только уволить, но и вспомнить прошлое. «Контролируемая» коррупция создает необычно сильные стимулы, когда ценой ошибки является не только карьера, но и свобода. Не исключено, что при определенных условиях этот механизм может временно компенсировать издержки коррупции.
В россии сейчас типичная для развивающихся стран ситуация: бизнес и правительство не доверяют друг другу, общество не доверяет ни тому, ни другому. в такой обстановке быстрое развитие невозможно
Стоит подчеркнуть, что стремление побороть коррупцию любой ценой может иметь печальные последствия для роста. Встроив во все действующие механизмы антикоррупционные барьеры, мы не только увеличиваем трансакционные издержки, но и лишаем систему гибкости, необходимой для позитивной эволюции. Пресловутый 94-ый закон о госзакупках, требующий проведения аукциона при разовой покупке мелкого инвентаря, демонстрирует это в полной мере. С эффектом негибкости мы с коллегой Олегом Старковым столкнулись, пытаясь внедрить в Краснодаре систему спецсчетов — механизм ипотечного кредитования, имитирующий работу стройсберкасс. Несмотря на наши совместные усилия с Администрацией Краснодарского края и Сбербанком нам приходится мириться с определенными потерями в эффективности, вызванными чрезмерными ограничениями на субсидирование физических лиц.
Поймите меня правильно: я вовсе не пытаюсь оправдать коррупционную систему на том основании, что в ней тоже возможен рост и что борьба с коррупцией может его замедлить.
Вполне допускаю, что общество предпочтет добиваться чистоты за счет потерь благосостояния. Важно, однако, чтобы оно ясно осознавало имеющиеся альтернативы. Если удаётся запустить рост, то и борьба с коррупцией облегчается, поскольку у экономических агентов появляются выгодные легальные и менее рискованные направления для приложения усилий.
— Не могли бы Вы подробнее раскрыть три основных компонента СИУР? — Национальная инновационная система включает совокупность институтов развития: технопарки, свободные экономические зоны, венчурные компании, банки развития и т.д. У нас за последние 6-7 лет появилось невероятное количество таких институтов, и большая их часть неэффективна. Истинная причина этого в том, что они с самого начала создавались для реализации невыполнимой цели — генерации инноваций. Нашу систему надо перестроить, ориентировав на решение задачи заимствования технологий.
При координации различных типов экономической политики для решения задач догоняющего развития возникают непростые проблемы. Например, для внедрения новой технологии нередко требуется оборудование, которое в стране не производится. Импорт такого оборудования должен быть облегчен. Как только появятся производящие его компании, соответствующие импортные пошлины нужно увеличивать, но так, чтобы, поощрив создание новой отрасли, сохранить конкуренцию с импортом. Для новой отрасли потребуются новые специалисты. Здесь уже возникает связь с образовательной политикой: освоение западного опыта должно стать важным элементом в программах наших ВУЗов.
Интерактивное (индикативное) планирование в той или иной форме использовалось во всех странах, добившихся успеха. Пьер Массе — экономист, который придумал и впервые использовал эту систему в послевоенной Франции, считал, что она нужна для создания обстановки взаимного доверия между правительством, бизнесом и обществом. Выглядит немного парадоксально: у нас термин «планирование» ассоциируется с системой, которая даёт правильные указания, что и как надо делать. Конечно, индикативный план должен давать верные ориентиры, но Массе выделял проблему доверия. В России сейчас типичная для развивающихся стран ситуация: бизнес и правительство не доверяют друг другу, общество не доверяет ни тому, ни другому. В такой обстановке быстрое развитие невозможно.
Формирование и реализация интерактивных планов требует создания новых институтов. Во главе СИУР должно стоять агентство, подчиненное непосредственно премьер-министру, — Федеральное агентство развития. Оно должно включать отраслевые отделы и координировать работу региональных агентств развития. Важнейшая задача агентств создать площадки для взаимодействия федеральной и— региональных администраций с ассоциациями бизнеса, профсоюзами, представителями потребителей и гражданского общества. В результате должны отбираться и разрабатываться широкомасштабные проекты модернизации и формироваться индикативные кратко-, средне- и долгосрочные планы. Не исключаю, что недавняя правительственная инициатива по созданию Агентства стратегических инициатив может стать отправной точкой в формировании СИУР.
— Спасибо за беседу. 
